sventobor - НАРОДНАЯ ВЕРА

 
Восприятие мира ребёнком – самое чистое, незамутнённое, неподдельное. Оно никогда не обманывает. Вспомнилось вдруг моё первое знакомство с христианской верой. И не только с христианской…
 
Дом деда. Мне пять или шесть лет. Скорее, пять, потому что читать я тогда ещё не умел. Крашеные луковой шелухой яйца. Бабка берёт одно, а другое даёт мне. Мы стукаем их друг о друга. Трескает скорлупа. Бабка говорит: «Христос воскресе». Я молчу. Она учит меня:
-Ты отвечай: воистину воскресе.
- А зачем?
- Так принято.
- А кто такие – Христосвоскресе и Воистинувоскресе?
- Он один! Исус Христос, – строго поправляет бабка, - это наш Боженька. Он за людей мученическую смерть принял. А потом воскрес. Снова живой стал. Он всё может, всё видит. Людей за добрые дела в рай после смерти примает, а за злые – к чертям в ад отправляет.
Про чертей я знал из сказок, встречаться с ними не хотелось.

- Вот он, погляди, - бабка откладывает яичко на тарелку, снимает с шеи крестик и протягивает мне.
Я внимательно рассматриваю. Первое, на чём останавливается взгляд: череп и скрещенные кости под ногами человека. Точно такой же череп, только чёрный, ещё более страшный, я видел на перилах железнодорожного моста. Мне объяснили тогда, что это предупреждение: «Не влезай – убьёт». «А здесь какое предупреждение?» - мелькнула догадка. Рассматриваю крестик дальше. Маленький, раздетый, очень худой человечек. Такой худой, что даже рёбра видны. Голова склонена набок. То ли спящий, то ли мёртвый. Два чувства смешались во мне – пронизывающий холодок страха и жалость к этой маленькой фигурке.
- Видишь, в ладони его гвозди вбиты, - показывает бабка, - так его и распяли, гвоздьями ко кресту приколотили.
- А кто?
- Евреи. Народ такой, христопродавцы.
Я представил, как меня прибивают к деревянному кресту гвоздями. Стало ещё страшнее, и жалость к маленькому человечку усилилась...
И вдруг всё сменилось недоумением:
- Баб, ты сказала, что он всё может, почему тогда он с ними не справился? Он чё, драться не умеет?
- Их было много. Христос-от потом воскрес, ожил, значит, а мучители его все одной дороженькой в ад отправились. Ты ешь, ешь яичко-то. Да Христу помолись.
Бабка перекрестилась.

Во время разговора в комнату вошёл дед, посмотрел на меня, потом на бабку и сказал ей сурово:
- Нечего парню голову морочить. Ему ещё учиться надо. Нет никакого Бога, выдумки всё это. Вырастет, сам во всём разберётся.
Слово деда было законом. Бабка молча забрала у меня крестик и вышла на кухню.

Дед потрепал мне голову своей могучей жилистой рукой:
- Чего она тебе ещё наговорила? Ты меня слушай, бабы - они только нюни распускают. Вот подрастёшь, пойдёшь в школу, читать научишься, много всего узнаешь. Учись внучек, учись; ученье – свет, неученье – тьма.
- Дед, я когда вырасту – космонавтом буду. Как Юрий Гагарин.
- Ты ещё лучше Гагарина будешь. Далеко пойдёшь, далеко… -  дед задумался о чём-то и промолвил чуть строже, – но, смотри, супротив народа – не иди.
- Дед, вот ты сказал, что Бога нет. А Суседко – есть?
Дед улыбнулся:
- А куда он подевается? Изба-то наша крепко стоит. Значит, и Суседко с нами. Только ты про него никому не рассказывай. Он этого не любит.
- Знаю, знаю, мне бабка это же говорила.

В Суседко верили они оба. Я часто воевал с воображаемыми ворогами, махая приготовленной для растопки лучиной, как мечом. Носился по комнате, разя то немцев, то татар, то Змея-Горыныча. Иногда они нападали со всех сторон, и приходилось вести круговую оборону, я крутился-вертелся, с криком отрубая вражьи головы. Когда бабке всё это надоедало, она заставляла меня остановиться, сердито цикнув:
- Тихо! Суседко услышит.
Я знал, что Суседко – это хранитель нашего дома. Пока Суседко живёт в избе, с ней ничего не случится. Ни пожар не страшен, ни воры. И крыша не протечёт, и стёкла будут целы.
- Если Суседко осердится, он уйдёт из дому. И тогда беды-лихоманки нагрянут.
Суседко был невидимым, как Сват Наум из сказки «Поди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что». И, наверное, таким же добрым и справедливым. Я очень боялся, что Суседко рассердится на меня и куда-нибудь уйдёт. Сражение с лютыми ворогами сразу же заканчивалось.

- А сейчас поди на улицу, побегай, мне с бабкой поговорить надо…
Бабка после того случая перестала заводить разговоры о Христе. Но мне стало любопытно, почему она верит, а дед – нет.
- Дед у тебя – еретник, у него и отец был еретником, и вся их Плеховская порода такая. Пню-колоде молились...
Я ничего не понял и продолжил:
- А ты почему веришь?
- У меня мати верила. И меня научила.
- А твой отец верил?
- Тятя у меня грамотный был. Ему не до веры было. Он с германской войны с двумя Георгиями пришёл. Ну всё, - прислушалась бабка к шуму в сенях, - хватит болтать, сейчас дед припрётся.
Хотелось ещё что-то спросить, но стало ясно - больше ничего не услышу. Из всего сказанного бабкой я понял, что вера в Христа – женская. А мужики должны быть или грамотными, или пню-колоде молиться.

Дед был мастер на все руки: и печник, и плотник, и столяр. И меня учил пилить-строгать, мастерить что-нибудь из дерева.
- Дед, можно я гвоздь забью?
- Ну попробуй, вот так, приладь его сначала. Вот. А теперь – шой! (на плотницком языке это значило: заколачивай!)
- Дед, а как ты пню-колоде молишься?
Дед бросил стремительный недовольный взгляд в сторону дома, где осталась бабка, помолчал, потом грустно улыбнулся и спросил:
- Ты в лес по грибы любишь ходить?
- Люблю!
- А в реке купаться?
- Ещё спрашиваешь…
- Видишь – небо тучами затянуто, а вон там – прореха. Скоро Солнце выглянет. Обрадуешься ты ему?
- Конечно! – я сразу вспомнил, как хорошо бывает, когда наша комната по утрам наполняется солнечным светом. Как весело ловить солнечные зайчики, открывать окно навстречу тёплым лучам…
- Вот за это Дарья Васильевна и окрестила меня еретником. (Дед называл бабку по имени-отчеству в двух случаях: когда был ей недоволен, или наоборот – когда хотел показать особо уважительное отношение к ней). Люби реку, лес и Солнце. Остальное – сам узнаешь, когда выучишься. Всё! Больше не спрашивай меня об этом, не дорос ещё. Бери гвоздь и шой!

И ещё один случай из детства вспоминается, когда я уже в школе учился. Ходили в гости к бабкиной подруге - Кузьмовне. В углу у неё висела икона, похожая на картину. Облака, деревья, цветы – всё очень яркое, красочное. А на переднем фоне – кто-то молодой, весёлый, в просторных золотистых одеждах и с дудочкой в руках…
- Кто это? – спросил я.
- Это наш Боженька – Исус Христос, - ответила Кузьмовна и перекрестилась на икону. Бабка моя тоже перекрестилась.
- А почему он не на кресте? – вырвалось у меня.
- Так он же воскрес! Вот в раю и живёт, видишь,  птицы райские небесные - павлины - у ног его зёрнышки клюют…


Вот такая она – народная вера. Это не из книг. Это из личного опыта. И бабка моя – Дарья Васильевна, и дед – Виктор Афанасьевич – самые что ни на есть настоящие, не «миролюбовские». Есть что-то очень глубинное, родное, исконное, чего нельзя из нас вытравить никакими привезёнными религиями. Какое там 1000-летие христианства на Руси, если даже во второй половине ХХ века Суседко-Домовой был более почитаем и уважаем всеми, чем Иисус Христос, которого запросто могли перепутать с Кришной…
А Лес, Река, Солнце – как для предков были Божеством, так и для потомков останутся.



НАПУТСТВИЕ

Я на речку погляжу,
С травами сплетаясь.
Может, просто посижу,
Может, искупаюсь.

Выйдет Дядька-Водяной,
Чтоб утешить сердце
Разговорами со мной,
У костра погреться.
Добрым словом помянёт
Предка-Водяного,
Что сломал победно лёд
Озера Чудского.

И проступят сквозь туман
Лодьи Светослава,
Древних вятичей курган,
Светлая дубрава.
Вспомню пращуров своих,
Что Руси служили,
Почитали Домовых,
С Лешими дружили.
И захочется в тот век,
Где одною долей
Жил когда-то человек,
С лесом, ветром, волей…

Но услышу: "Не спеши…
Та весна - отпела.
Там ты всё уже свершил,
Здесь берись за дело.
Знаю - совесть не пропьёшь,
Всё, что надо - вспомнишь.
А устанешь - позовёшь -
Мы придём на помощь".

В благодарность пропою
Славу Водяному,
Возле речки постою
И направлюсь к дому.
И войду в суровый век,
Чтоб одною долей
Снова зажил Человек
С Лесом, Ветром, Волей…


Светобор.